Глава 21. Сводница в пьяном виде бьёт Тан Нюэра, Сун Цзян в гневе убивает Янь Поси

Глава 21. Сводня, напившись, избивает Тан Ню-эра; Сун Цзян в гневе убивает Янь По-си

Сказывают, что Сун Цзян, расставшись с Лю Таном, пошел не спеша обратно к себе домой, пользуясь тем, что улицы были залиты лунным светом. Как раз тут ему повстречалась Янь По; она подбежала к нему и закричала: – Господин писарь! Сколько дней я посылала за вами, но вы, такой важный человек, никак не даетесь мне на глаза! Если даже эта маленькая тварь и сказала что-нибудь дерзкое, задев вас, то, ради моей старческой снисходительности, я сама сделаю ей внушение и заставлю просить у вас прощения. Сегодня старухе выпало счастье повстречать вас, господин писарь; пойдемте-ка вместе! Сун Цзян ответил: – Сегодня у меня в управе много дел, я никак не могу отлучиться. Приду в другой раз. Янь По сказала: – Этого нельзя допустить. Моя дочь дома ждет вас с нетерпением; вы бы, господин писарь, хоть зашли бы на минутку, приласкали ее. Зачем же быть таким жестокосердым! Сун Цзян сказал: – Право, я очень занят; завтра непременно приду. Янь По сказала: – Я хочу, чтобы вы пошли со мной сегодня же вечером. С этими словами она схватила Сун Цзяна за рукав и заговорила: – Кто это вас подговаривает? Ведь вся наша будущая жизнь, и моя, и дочкина, зависит от вас, господин писарь. Не слушайте всяких сплетен со стороны; вы сами решайте, как быть. Если моя дочь в чем-нибудь провинится, я, старуха, отвечаю за нее. Сходите, господин писарь, хоть разок. Сун Цзян сказал: – Не приставай ко мне; у меня дела, я не могу оторваться. Янь По сказала: – Если вы, господин писарь, и опоздаете немного по службе, господин начальник уезда не станет же вас за это наказывать. Упустите этот случай, потом не скоро его наверстаете. Господин писарь, вы должны пойти со мной, старухой; а дома уж я найду, что сказать. Сун Цзян был человек с открытым, прямым характером; он не мог сладить с приставаньями старухи и сказал: – Отпусти руку, я пойду. Янь По сказала: – Смотрите, господин писарь, не убегите; старухе за вами не угнаться. Сун Цзян сказал: – С чего ты это взяла! Они пошли вместе и вскоре подошли к воротам. Как говорится:

Вино не пьянит людей – люди сами пьянеют;

Цветы не вводят в соблазн людей – люди сами соблазняются.

Если сегодня ты можешь раскаяться,

Зачем же было тогда так поступать?

Сун Цзян остановился. Янь По преградила ему рукой дорогу и сказала: – Господин писарь, раз уж вы дошли до самого дома, неужели же не войдете? Сун Цзян вошел в комнату и сел на скамью. Старуха была хитра; как говорится, «от старой сводни не уйдешь». Боясь, как бы Сун Цзян не убежал, она подсела к нему и закричала: – Дочка! Твой любимый Сань-лан здесь! А Янь По-си лежала на кровати, глядя на одинокую лампу, и думала о том, что ей не на что надеяться, как только на приход этого самого Чжана-третьего. Услышав, что мать кричит: «Твой любимый Сань-лан здесь», она подумала, что это Чжан Сань-лан, быстро встала, поправила рукой свои черные, как туча, волосы и, ворча про себя, выругалась: – Ах ты, негодный! Как долго заставил ты меня ждать! Я тебе сейчас влеплю две оплеухи! Она стремительно сбежала вниз и хотела заглянуть в дверную щель, но в зале стоял яркий фонарь из цветного стекла, и при его свете она увидела, что это Сун Цзян. Тогда она повернулась и снова побежала наверх, где и улеглась опять на кровать. Янь По слышала, как дочь сбежала вниз, а потом снова поднялась наверх. Старуха опять закричала: – Дочка! Твой Сань-лан здесь; зачем же ты ушла? Янь По-си ответила с кровати: – Что здесь, далеко разве? Он и сам мог бы прийти. Он что, слепой? Почему же он сам не поднимается, а ждет, чтобы я пошла его встречать? И что за бесконечная болтовня! Янь По сказала: – Эта дрянь, видно, так стосковалась, не дождавшись господина писаря, что с горя разозлилась. Так ей и надо, пусть господин писарь получит от нее два-три словца. Старуха засмеялась: – Господин писарь! Пойдемте со мной наверх. Сун Цзян, услышав слова этой женщины, почувствовал себя не по себе; но старуха потащила его, и он, хотя и против воли, пошел наверх. Оказалось, что это была комната в шесть балок. В передней половине стояли стол, стулья и скамьи; в задней половине была устроена спальня; там, у стены, стояла кровать, украшенная с трех сторон резьбой; по обеим сторонам ее были перила, а сверху спускался полог из красного шелка; сбоку стояла вешалка, на которой висело полотенце; с другой стороны стоял таз для умывания; на столе, покрытом золотым лаком, стоял оловянный подсвечник; рядом с ним стояли две скамейки; на стене, прямо перед собой, висела картина с изображением красавицы; против кровати стояли четыре складных стула. Когда Сун Цзян поднялся наверх, Янь По потащила его в комнату. Сун Цзян сел на скамейку у кровати, лицом к ней. Янь По стащила дочь с кровати и сказала: – Господин писарь здесь, дочка! У тебя только и есть, что дурной нрав: ты наговорила ему дерзостей, рассердила его, и он перестал бывать у нас, а сама все время дома скучаешь. Сегодня я с трудом залучила его, а ты не встаешь, не просишь прощения, да еще капризничаешь! Янь По-си оттолкнула мать рукой и сказала: – Что ты тут шумишь зря! Я ведь не сделала ничего дурного! Он сам не хотел приходить, как же я могу просить прощения! Сун Цзян слушал и молчал. Старуха пододвинула стул, поставила его рядом со стулом Сун Цзяна и подтолкнула к нему дочь: – Посиди-ка ты с Сань-ланом. Если не хочешь просить прощения, не надо; только не сердись. Вы давно не видались, скажите же друг другу хоть одно ласковое слово. Но девушка ни за что не хотела подойти и села напротив Сун Цзяна. Сун Цзян опустил голову и молчал. Старуха взглянула на дочь: та тоже отвернулась. Янь По сказала: – Нет вина, нет закуски – что же это за угощение? У меня, старухи, есть тут бутылка хорошего вина; я куплю кое-каких плодов и угощу господина писаря, чтобы загладить вину. Дочка, посиди с господином писарем, не стесняйся, я сейчас вернусь. Сун Цзян подумал про себя: «Старуха привязалась ко мне, никак не отвяжешься. Вот когда она сойдет вниз, я тоже уйду». Старуха заметила, что Сун Цзян собирается уходить. Выходя из комнаты, она увидела, что на двери есть задвижка; она притворила дверь и задвинула задвижку. Сун Цзян подумал про себя: «Старая сводня меня перехитрила». А Янь По, сойдя вниз, прежде всего зажгла лампу в кухне; в очаге уже стоял котел с водой для мытья ног; она подложила еще дров, взяла несколько кусочков серебра, вышла за ворота и купила разных свежих плодов, свежей рыбы, нежного цыпленка, жирной соленой рыбы и тому подобного. Вернувшись домой, она разложила все на блюда, налила вина в чашку, зачерпнула половником, подогрела на очаге и перелила в винный кувшин. Приготовив несколько блюд с закуской, три чарки, три пары палочек, она поднесла все это на подносе наверх и поставила на стол. Открыв дверь, она внесла все в комнату и расставила на столе. Взглянула на Сун Цзяна – он сидел, опустив голову; взглянула на дочь – та тоже смотрела в сторону. Янь По сказала: – Дочка, встань и налей чарку вина. Янь По-си сказала: – Пейте сами, мне надоело! Старуха сказала: – Дочка, дома, у отца с матерью, тебе с детства потакали, но с чужими так нельзя. Янь По-си сказала: – А что будет, если я не налью? Что, с неба слетит меч и снимет мне голову? Старуха даже засмеялась: – Опять я виновата. Господин писарь – человек обходительный, он не будет с тобой связываться. Не хочешь наливать – не надо; ну, хоть повернись и выпей чарку. Янь По-си не поворачивалась. Старуха сама налила вина и стала угощать Сун Цзяна; Сун Цзян, против воли, выпил одну чарку. Старуха засмеялась: – Господин писарь, не обижайтесь. Все эти пустые разговоры оставьте; завтра я вам все расскажу по порядку. Посторонние, видя, что вы здесь, сколько угодно могут злиться и болтать всякий вздор; не слушайте их, господин писарь, а пейте себе вино. Она налила три чарки и поставила на стол: – Дочка, не капризничай, как ребенок; выпей хоть одну чарку. Янь По-си сказала: – Не приставай ты ко мне! Я сыта, не могу пить. Янь По сказала: – Дочка, выпей же чарку вина вместе со своим Сань-ланом, это можно. Янь По-си, слушая это, думала про себя: «Все мои мысли только о Чжане-третьем; с какой стати стану я ухаживать за этим типом! Если не напоить его пьяным, он непременно пристанет ко мне». Делать нечего, она взяла чарку и выпила половину. Старуха засмеялась: – Дочка, ты все беспокоишься; выпей-ка еще две чарки на свободе, а потом и спать. Господин писарь, вы тоже выпейте несколько чарок до дна. Сун Цзян, не в силах отказаться от ее уговоров, выпил подряд три-пять чарок. Старуха тоже выпила несколько чарок подряд и снова сошла вниз подогреть вино.

Старуха, увидев, что дочь не пьёт вина, была недовольна, но, заметив, что та передумала и выпила, обрадовалась и сказала: «Если бы удалось задержать его на эту ночь, та обида была бы забыта. Пока ещё повожусь с ним несколько дней, а там посмотрим». Размышляя так, старуха сама выпила три большие чашки вина у очага, почувствовала лёгкое опьянение, налила ещё одну чашку, зачерпнула почти полный ковш, вылила в кувшин и поднялась наверх. Увидев, что Сун Цзян сидит молча, опустив голову, а дочь отвернулась и теребит юбку, она громко рассмеялась: «Вы оба что, не из глины вылеплены? Почему молчите? Яшши, ты же мужчина, должен хоть немного нежности проявить, сказать какие-нибудь шутки». Сун Цзян, не зная, как быть, молчал, в душе не зная, как поступить. Янь По-си думала про себя: «Ты не обращаешь на меня внимания, а надеешься, что я, как обычно, стану с тобой разговаривать, шутить? Теперь я этого не сделаю».

Старуха, выпив много вина, без умолку болтала всякий вздор, перемывая кости соседям, рассказывая небылицы. Об этом есть стихотворение в подтверждение:

Стоит лишь любовника не выпускать из дому,

Льстивыми речами душу ему затуманишь.

Сколько умных людей в её сети попадались,

После смерти ей следует вырвать язык.

Тут как раз в уезде Юньчэн жил некий Тан Ню-эр по прозвищу Второй Тан, торговавший соленьями. Он постоянно слонялся по улицам, подрабатывая, и часто получал от Сун Цзяна помощь. Всякий раз, когда у него было какое-нибудь дело к Сун Цзяну, он выручал несколько связок монет. А когда Сун Цзян нуждался в нём, тот готов был лечь костьми. В тот вечер, проигравшись в кости и не имея ни гроша, он отправился искать Сун Цзяна, побежал к нему на постоялый двор, но не нашёл. Соседи спросили: «Второй Тан, кого ты ищешь? Что так спешишь?» Тан Ню-эр ответил: «Мне очень нужно, ищу одного человека, нигде не могу найти». Те спросили: «Кого же?» Тан Ню-эр сказал: «Да нашего уездного яшши Суна». Ему ответили: «Я только что видел, как он с Янь По шли вместе по улице». Тан Ню-эр воскликнул: «Верно! Эта мерзавка Янь По-си сама с Чжан Санем спелась, как огонь с маслом, только от яшши Суна это скрывают. Он, наверное, уже прослышал, несколько дней не ходил. Сегодня его наверняка эта старая сука обманом затащила. У меня денег нет, нужда крайняя, пойду-ка я туда, раздобуду несколько монет да выпью пару чашек вина». И он прямо направился к дому Янь. Увидев, что внутри горит свет, а дверь не заперта, он подошёл к лестнице и услышал, как старуха наверху громко хохочет. Тан Ню-эр на цыпочках поднялся наверх и, заглянув в щель между досками, увидел, что Сун Цзян и По-си оба сидят, опустив головы, а старуха сидит сбоку у стола и без умолку болтает всякую чепуху.

Тан Ню-эр шмыгнул внутрь, глядя на старуху, Сун Цзяна и По-си, отвесил три поклона и встал в стороне. Сун Цзян подумал: «Этот малый пришёл как нельзя кстати». И слегка дёрнул подбородком вниз. Тан Ню-эр, парень сметливый, сразу понял намёк и, глядя на Сун Цзяна, сказал: «Я везде вас искал, а вы, оказывается, тут вино пьёте да прохлаждаетесь! Хорошо же вам!» Сун Цзян спросил: «Не случилось ли чего важного в управе?» Тан Ню-эр ответил: «Яшши, вы что, забыли? То самое утреннее дело. Господин начальник уезда в зале гневался, послал четыре-пять человек искать вас на постоялом дворе, нигде не нашли, он так и кипит. Вам надо немедленно идти». Сун Цзян сказал: «Раз такое важное дело, надо идти». Он встал и собрался спускаться, но старуха преградила ему путь: «Яшши, не строй из себя хитреца. Этот Тан Ню-эр подстроил всё, ты, старый плут, меня не обманешь! Это всё равно что „перед Лу Банем топором махать!“ Сейчас господин начальник уезда уже вернулся в управу и пирует с женой, какое там у него важное дело? Такие штучки только чертей обмануть можно, меня не проведёшь».

Тан Ню-эр сказал: «Да это правда, господин начальник уезда ждёт по очень срочному делу, я не вру».

Янь сказала: «Врёшь ты, собачий сын! У меня глаза не хуже стеклянного фонаря, я видела, как ты, яшши, дёрнул подбородком, чтобы он начал представление. А ты, вместо того чтобы уговорить яшши остаться в моём доме, гонишь его прочь. В народе говорят: „Убить человека можно простить, но обиду простить нельзя“». Старуха вскочила и, схватив Тан Ню-эра за шиворот, вытолкала его, шатающегося, с верхнего этажа вниз по лестнице. Тан Ню-эр спросил: «Ты чего это меня толкаешь?» Старуха закричала: «Ты что, не знаешь: „Разрушить чей-то заработок — всё равно что убить его родителей, жену и детей“? Будешь ещё голосить — получишь, ворюга!» Тан Ню-эр подскочил: «А ну, ударь!» Старуха, разгорячённая вином, размахнулась и дважды ударила его по лицу, вытолкав за дверную занавеску. Затем она сорвала занавеску, бросила её за дверь, закрыла обе створки, заложила засов и продолжала ругаться.

Тан Ню-эр, получив две пощёчины, встал перед дверью и заорал: «Старая сука, не радуйся! Если бы не лицо яшши Суна, я бы разнёс твой дом в щепки, я бы тебе показал, где раки зимуют! Если я тебя не прикончу, то я не Тан!» И, хлопая себя по груди и ругаясь, он ушёл.

Старуха снова поднялась наверх и, глядя на Сун Цзяна, сказала: «Яшши, зачем тебе связываться с этим попрошайкой? Этот прохвост только и шляется, выпрашивая вино, да сеет смуту. Такой подзаборный бродяга смеет ещё обижать людей!» Сун Цзян был человек простодушный, и эти слова старухи задели его за живое, он не знал, как выкрутиться. Старуха сказала: «Яшши, не обижайся, я ведь только о тебе и забочусь. Дочка, выпейте с яшши по чашке. Я думаю, вы давно не виделись, вам надо пораньше лечь спать, я всё приберу». Старуха снова уговорила Сун Цзяна выпить две чашки, убрала посуду и спустилась вниз, к очагу.

Сун Цзян наверху размышлял про себя: «У этой старухиной дочери с Чжан Санем что-то есть, я наполовину верю, наполовину сомневаюсь, своими глазами не видел. Если уйду — скажут, что я груб. К тому же ночь глубокая. Придётся пока лечь спать и посмотреть, как эта женщина поведёт себя сегодня, будет ли ко мне ласкова». Тут старуха снова поднялась и сказала: «Ночь уже глубокая, я велела вам, яшши, с женой пораньше ложиться». Женщина ответила: «Не твоё дело, ложись сама». Старуха, смеясь, спустилась вниз, бормоча: «Яшши, устраивайся на ночлег. Сегодня веселитесь, завтра вставайте попозже». Старуха спустилась, прибрала на кухне, вымыла руки и ноги, задула лампу и легла спать.

Сун Цзян сидел на скамье и всё ждал, что женщина, как прежде, подсядет к нему, заговорит, что он как-нибудь перетерпит ещё немного. Но По-си думала про себя: «Я думаю только о Чжан Сань, а он мне как бельмо на глазу. Этот тип надеется, что я, как раньше, стану с ним нянчиться. Теперь я этого не сделаю. В народе говорят: „Лодка пристаёт к берегу, а не берег к лодке“. Не обращаешь на меня внимания — тем лучше для меня!»

Читатель, послушай: любовная страсть — самое страшное дело. Если у человека есть к тебе влечение, то ни мечи, ни огонь, ни вода не смогут его удержать, он ничего не боится. Если же влечения нет, то хоть ты сиди на груде золота, он на тебя и не взглянет. В народе говорят: «Красавице и деревенщина мил, если он ей по сердцу; а равнодушной красавице и щёголь — мужик». Сун Гун-мин был храбрым и мужественным мужчиной, но в делах женского обольщения был не искушён. А эта Янь По-си, которую Чжан Сань всячески задабривал, был с ней нежен и ласков, искусно обольщал и сбил её с толку, — как могла она полюбить Сун Цзяна?

В ту ночь они сидели друг против друга при свете лампы, оба молчали, каждый погружённый в свои мысли, словно ждали, когда высохнет грязь, чтобы перенести идола в храм. Время шло к полуночи, в окно светила луна. И было видно:

Серебрится Млечный Путь, медленно течёт время в водяных часах. Косой свет луны проникает в окно, холодным сиянием озаряя комнату; сквозь дверь веет ночная прохлада. На сторожевой башне бьют в запретный барабан: одна стража ещё не кончилась, а уже торопит другую; в соседнем дворе стучат колотушки, стирая бельё: тысяча ударов уже почти затихла, а начинается новая тысяча. Под карнизом звенят железные колокольчики, разбивая тоску одинокого путника; на серебряном подсвечнике мерцает ясный свет, озаряя долгие вздохи женщины в опочивальне. Похотливая девка пылает страстью, словно огонь; благородный герой исполнен праведного гнева, подобно радуге.

Тем временем Сун Цзян сидел на скамье, глядя на эту женщину, и снова вздохнул. Было около часа второй стражи. Женщина, не раздеваясь, легла на кровать, подложила вышитую подушку, повернулась лицом к стене и уснула. Сун Цзян посмотрел на неё и подумал: «Как ненавистна эта тварь, совсем не обращает на меня внимания, сама спит. Сегодня меня эта старуха уговорила словами, заставила выпить несколько чарок, я едва терплю, уже поздно, надо и мне ложиться». Он снял головной убор и положил его на стол. Снял верхнюю одежду и повесил на вешалку. С пояса отвязал украшенный птицами феникс пояс, на котором висели нож для раздевания и сумка для документов, и повесил его на перила кровати. Снял шёлковые туфли и чистые чулки, лёг на кровать у ног женщины.

Прошло полчаса, и он услышал, как Янь По-си у него в ногах холодно усмехнулась. Сун Цзян был в душевной тоске, как тут уснёшь? Издревле говорится: «В радости ночь коротка, в одиночестве — длинна». Вот уже наступила третья стража, глубокой ночью, а хмель прошёл. Дотянув до пятой стражи, Сун Цзян встал, умылся в ведре холодной водой, надел верхнюю одежду, натянул головной убор и выругался: «Ты, тварь, до чего же бесстыжа!» Янь По-си тоже не спала, услышав, как Сун Цзян ругается, она повернулась и ответила: «Тебе не стыдно?» Сун Цзян сдержал гнев и спустился вниз. Янь-мать, услышав шаги, сказала с кровати: «Господин писарь, прилягте ещё, поспите, подождите до рассвета, потом идите. С чего это вы встали в пятую стражу?» Сун Цзян ничего не ответил, только пошёл открывать дверь. Старуха снова сказала: «Господин писарь, когда будете выходить, закройте за собой дверь». Сун Цзян вышел и закрыл дверь. Сдерживая гнев, которому не было выхода, он направился к себе домой. Проходя мимо управы, он увидел свет фонаря; присмотревшись, узнал старика Вана, торговца целебными отварами, который пришёл на утренний рынок.

Старик, увидев Сун Цзяна, поспешно сказал: «Господин писарь, почему вы сегодня так рано вышли?» Сун Цзян ответил: «Вчера ночью я напился пьяным и ошибся, услышав барабан». Старый Ван сказал: «Господин писарь, наверное, страдаете от похмелья, выпейте-ка чашку отрезвляющего отвара из двух видов цитрусовых». Сун Цзян сказал: «Отлично». Он сел на скамью. Старик подал ему густой отвар из двух видов цитрусовых и протянул Сун Цзяну. Сун Цзян выпил и вдруг вспомнил: «Я часто пью его отвары, а он ни разу не просил меня заплатить. Когда-то я обещал ему гроб, но так и не дал. Вспомнил, что вчера у меня было золото, присланное Чао Гаем, я взял один слиток, он в сумке для документов. Почему бы не отдать его старику на гроб, пусть порадуется». Сун Цзян сказал: «Господин Ван, я когда-то обещал вам денег на гроб, но всё никак не отдавал. Сегодня у меня есть немного золота, вот, возьмите, можете пойти к Чэнь Сань-лану и купить гроб, поставить дома. Когда вы завершите свой век, я ещё дам вам денег на похороны». Старый Ван сказал: «Благодетель всегда заботился обо мне, старике, и ещё дарит мне гроб на всю жизнь. Я, старик, в этой жизни не смогу отплатить, в следующей рожусь ослом или лошадью, чтобы отблагодарить господина писаря». Сун Цзян сказал: «Не говорите так». Он приподнял край верхней одежды, чтобы достать сумку для документов, и вдруг испугался: «Беда! Вчера я забыл её на перилах кровати у этой твари. В тот момент я разозлился, бросился уходить и не подвязал её к поясу. Эти несколько лянов золота — что в них толку? Но там же письмо от Чао Гая, в которое было завернуто это золото. Я хотел сжечь его в винном доме перед Лю Таном, но если он вернётся и расскажет, то подумает, что я не придаю этому значения. Я как раз собирался принести его домой и сжечь, но эта Янь-мать задержала меня. Вчера вечером хотел сжечь при свете лампы, но боялся, что эта тварь заметит, поэтому не сжёг. Сегодня утром ушёл в спешке и, не ожидал, забыл. Я часто видел, как эта женщина читает песенники, она знает несколько иероглифов. Если она это возьмёт, будет беда!» Он встал и сказал: «Дядюшка, не сердитесь. Я не вру, я думал, что золото в сумке для документов, но не ожидал, что, выходя в спешке, забуду его дома. Я схожу и принесу его вам». Старый Ван сказал: «Не нужно ходить. Завтра спокойно отдадите мне, старику, не поздно». Сун Цзян сказал: «Дядюшка, вы не знаете: у меня там ещё одна вещь лежит, поэтому мне нужно сходить». Сун Цзян в панике побежал обратно в дом Янь-матери. И верно:

Судьба героя готовит беду, небеса велели забыть в ларце богатство. Уже известно, что любовь и ненависть — враги, кто б мог подумать, что благодарность станет бедой!

А тем временем Янь По-си, услышав, что Сун Цзян ушёл, встала и пробормотала про себя: «Этот мерзавец всю ночь не давал мне спать. Он бесстыдно надеялся, что я буду перед ним извиняться и унижаться. Не надейся, я, госпожа, и с Чжан Санем живу хорошо, кому охота с тобой возиться! Лучше бы ты не приходил!» Так бормоча, она стала стелить постель, сняла верхнюю кофту, развязала нижнюю юбку, обнажила грудь, сняла нижнюю рубашку. Перед кроватью ярко горела лампа, и она увидела, что на перилах кровати свисает пурпурный пояс с птицами феникс. Янь По-си, увидев, засмеялась: «Чёрный Третий, жадина, не насытился, забыл здесь свой пояс. Я, госпожа, возьму его и отдам Чжан Саню подпоясаться». Она протянула руку, чтобы взять его, и подняла сумку для документов и нож, почувствовав, что сумка довольно тяжёлая. Она открыла её и вытряхнула на стол; оттуда выпали свёрток с золотом и письмо. Женщина взяла их и при свете лампы увидела жёлтый слиток золота. Янь По-си засмеялась: «Небеса велят мне и Чжан Саню купить что-нибудь поесть. В последние дни я видела, что Чжан Сань похудел, я как раз хотела купить ему что-нибудь подкрепиться». Она положила золото и развернула бумажное письмо, чтобы прочитать его при свете лампы. Там было написано о Чао Гае и многих делах. Янь По-си сказала: «Отлично! Я думала, что „ведро упало в колодец“, а оказывается, и „колодец упал в ведро“. Я как раз хотела с Чжан Санем стать мужем и женой, только ты, мерзавец, мешал, а сегодня ты попался мне в руки! Оказывается, ты водишься с разбойниками из Ляншаньбо, они прислали тебе сто лянов золота. Не спеши, госпожа моя, я с тобой не спеша разберусь». Она снова завернула золото в письмо, как было, и положила обратно в сумку для документов: «Не бойся, даже если ты призовёшь пять святых, чтобы они украли это, не выйдет». Она всё ещё бормотала наверху, как вдруг услышала, как внизу со скрипом открылась дверь. Старуха спросила: «Кто там?» Сун Цзян ответил: «Это я». Старуха сказала: «Я же говорила, что рано, но господин писарь не послушался и ушёл, а теперь вернулся рано. Прилягте ещё с сестрицей, поспите, а на рассвете идите». Сун Цзян ничего не ответил и прямо поднялся наверх.

Та женщина, услышав, что вернулся Сун Цзян, поспешно свернула пояс, нож и сумку для документов в один комок и спрятала под одеяло; плотно прижавшись к внутренней стене кровати, она притворилась спящей, издавая храп. Сун Цзян ворвался в комнату и прямо направился к перилам кровати, чтобы взять вещи, но их там не было. Сун Цзян в душе испугался, сдерживая вчерашний гнев, он протянул руку и потряс женщину: «Взгляни на моё вчерашнее лицо, верни мне сумку для документов». Янь По-си притворилась спящей и ничего не отвечала. Сун Цзян снова потряс её: «Не горячись, я завтра извинюсь перед тобой». Янь По-си сказала: «Я, госпожа, как раз сплю, кто меня беспокоит?» Сун Цзян сказал: «Ты прекрасно знаешь, что это я, чего притворяешься?» Янь По-си повернулась и сказала: «Чёрный Третий, что ты говоришь?» Сун Цзян сказал: «Верни мне сумку для документов». Янь По-си сказала: «Где ты мне её в руки передал, что теперь у меня просишь?» Сун Цзян сказал: «Я забыл её на маленьких перилах у твоих ног. Здесь никого не было, только ты могла её взять». Янь По-си сказала: «Тьфу! У тебя что, галлюцинации?» Сун Цзян сказал: «Вчера ночью я был неправ, завтра извинюсь. Только верни мне её, не шути». Янь По-си сказала: «Кто с тобой шутит? Я её не брала!» Сун Цзян сказал: «Раньше ты ложилась не раздеваясь, а теперь лежишь под одеялом, наверное, ты встала, стелила постель и тогда взяла».

Тут у Янь По-си брови сдвинулись, как ивовые листья, глаза округлились, как звезды, и она сказала: «Я, госпожа, взяла, да, но не отдам! Если ты пойдёшь к властям, так и возьми меня как воровку и осуди». Сун Цзян сказал: «Я же не обвиняю тебя в воровстве». Янь По-си сказала: «Понятно, что я, госпожа, не воровка!» Сун Цзян, услышав эти слова, ещё больше испугался и сказал: «Я же никогда не был жесток к вам, матери и дочери, верни мне её! Мне нужно идти по делам». Янь По-си сказала: «Обычно ты только и ворчишь, что у меня, госпожи, с Чжан Санем дела. Он в чём-то хуже тебя, но не настолько, чтобы заслуживать смерти ножом, не то что ты, который водится с разбойниками и ворами». Сун Цзян сказал: «Добрая сестрица, не кричи, соседи услышат, это не шутка».

Янь По-си сказала: «Ты боишься, что посторонние услышат, так не делал бы этого! Это письмо я, госпожа, крепко храню. Если хочешь, чтобы я тебя пощадила, выполни три моих условия, и тогда дело с концом!»

Сун Цзян сказал: «Не то что три, хоть тридцать условий — я выполню». Янь По-си сказала: «Боюсь, не выполнишь». Сун Цзян сказал: «Что можно сделать — сделаю. Осмелюсь спросить, какие три условия?»

Янь По-си сказала: «Первое: ты можешь прямо сегодня вернуть мне договор заклада, который ты на меня составил; и напиши ещё один договор, что позволяешь мне выйти замуж за Чжана Саня и что ты не будешь оспаривать это впредь». Сун Цзян сказал: «Это я тебе уступаю». По-си сказала: «Второе: всё, что у меня на голове, на теле, что в доме используется, хоть это и куплено тобой, напиши договор, что в будущем ты не придёшь требовать это обратно». Сун Цзян сказал: «И это я тебе уступаю». Янь По-си снова сказала: «Боюсь, что третьего ты не уступишь». Сун Цзян сказал: «Я уже два дела тебе уступил, почему же это не уступлю?» По-си сказала: «Есть те сто лянов золота, что послал тебе Чао Гай с Ляншаньбо, — живо принеси их мне, и я прощу тебе это величайшее судебное дело, да ещё и верну тебе обвинительную бумагу из этого мешка». Сун Цзян сказал: «Те два дела я уступить могу. А эти сто лянов золота, если бы их вправду прислали мне, я не принял бы и велел отправить обратно. Если бы они у меня были, я бы обеими руками отдал их тебе». По-си сказала: «Кто знает! В народе говорят: “Чиновник при виде денег — что муха при виде крови”. Он прислал тебе золото, как же ты мог отказаться и отослать назад? Эти слова — что пук! Служивый человек — “какой кот не ест рыбы?” “Перед лицом Янь-вана не бывает отпущенных душ!” Кого ты хочешь обмануть! Отдай мне эти сто лянов золота, что тебе стоит! Боишься, что это краденое? Быстро переплавь и отдай мне». Сун Цзян сказал: «Ты должна знать, что я человек честный и не лгу. Если не веришь, дай мне три дня, я продам имущество и добуду сто лянов золота для тебя. А ты верни мне мешок». По-си холодно усмехнулась: «Этот Чёрный Третий хитер, как лиса, принимает меня за ребёнка и дурачит. Я сначала верну тебе мешок и письмо, а через три дня спрошу с тебя золото — это как “гроб уже вынесли, а плату за плакальщика требуют”. Я здесь — деньги в руки, товар в руки. Живо давай, и покончим». Сун Цзян сказал: «Вправду у меня нет этого золота». По-си сказала: «Завтра в суде ты тоже скажешь, что золота не было?»

Сун Цзян, услышав слово «суд», вскипел гневом, не в силах сдержаться, выпучил глаза и сказал: «Отдашь или нет?»

Женщина сказала: «Что ты так свиреп? Я тебе не отдам, и точка!»

Сун Цзян сказал: «Ты вправду не отдашь?» По-си сказала: «Не отдам! И ещё сто раз “не отдам” в придачу! Если хочешь получить — в Юньчэне и получишь!»

Сун Цзян потянул одеяло, которым укрывалась По-си. У женщины рядом была эта вещь, и она, не обращая внимания на одеяло, обеими руками крепко прижала её к груди. Сун Цзян сорвал одеяло и увидел, что конец фениксового пояса свисает у женщины с груди. Сун Цзян сказал: «Так вот где это!» — и, решив «начатое доводить до конца», обеими руками бросился отнимать. Та ни за что не хотела отпускать. Сун Цзян у кровати рвал изо всех сил, По-си держала насмерть. Сун Цзян рванул изо всей мочи и вытащил на циновку нож для прижимания одежды, схватил его.

Женщина, увидев, что Сун Цзян схватил нож, закричала: «Чёрный Третий убивает!» Этот крик и подтолкнул Сун Цзяна к мысли. Вся злоба, что копилась в нём, не находила выхода. Когда По-си закричала во второй раз, Сун Цзян левой рукой прижал женщину, а правой опустил нож и полоснул её по лбу — брызнула кровь. Женщина ещё стонала. Сун Цзян, боясь, что она не умрёт, нанёс ещё один удар — и голова, качнувшись, упала на подушку. И вот:

Рукой коснулся — юность гибнет,

Нож опустился — красна дева мертва.

Семь душ, тоскуя, отправились в чертоги Сэнло;

Три души, теряясь, ушли в град погибших напрасно.

Сомкнулись звёздные очи — прямое тело лежит на циновке;

Полуоткрыты коралловые уста — влажная голова упала на подушку.

Вся красота в один миг исчезла,

Кому теперь нужна эта нежная прелесть?

Сун Цзян в приступе гнева убил Янь По-си, взял мешок для документов, вытащил оттуда письмо и сжёг его при тусклой лампе. Завязал фениксовый пояс и спустился по лестнице. Старуха внизу спала, слышала их ссору, но не придала значения. Услышав, как дочь крикнула: «Чёрный Третий убивает!» — не поняла, что случилось, вскочила, надела одежду и побежала наверх — и столкнулась с Сун Цзяном лицом к лицу. Янь спросила: «Что вы, супруги, устроили?» Сун Цзян сказал: «Твоя дочь слишком невежлива, я её убил!» Старуха усмехнулась: «Что за слова? Даже если у господина писаря грозный взгляд и дурной нрав от вина, что он любит убивать, — не шути так со мной, господин». Сун Цзян сказал: «Не веришь — пойди в комнату и посмотри: я вправду убил». Старуха сказала: «Не верю». Открыла дверь, заглянула — и увидела труп в луже крови. Старуха сказала: «Горе мне! Что же делать?» Сун Цзян сказал: «Я человек твёрдый! Век не сойду с места, делай что хочешь». Старуха сказала: «Эта дрянь и вправду была плоха, господин писарь правильно её убил, только вот мне некому будет меня содержать». Сун Цзян сказал: «Это не беда. Раз ты так говоришь, не беспокойся. У меня есть состояние, я дам тебе и одежду, и пищу, будешь жить в довольстве до конца дней». Янь сказала: «Если так, то хорошо, глубоко благодарна господину. Но дочь моя лежит мёртвая на кровати — как её похоронить?» Сун Цзян сказал: «Это легко. Я схожу к Чэнь Сань-лану, куплю тебе гроб. Когда судебный пристав будет укладывать тело, я сам ему скажу. И ещё дам тебе десять лянов серебра на расходы». Старуха поблагодарила: «Господин, лучше до рассвета взять гроб и уложить тело, чтобы соседи и прохожие не видели». Сун Цзян сказал: «Хорошо. Принеси бумагу и кисть, я напишу записку, чтобы ты пошла за гробом». Янь сказала: «Записка не годится, нужно, чтобы господин сам пошёл, тогда скорее привезут». Сун Цзян сказал: «И это верно».

Они вдвоём спустились вниз. Старуха взяла в комнате ключ, вышла к воротам, заперла их и взяла ключ с собой. Сун Цзян и Янь направились к уездному управлению. Время было ещё раннее, до рассвета, только что открыли ворота управления. Старуха, едва дойдя до левой стороны управления, схватила Сун Цзяна и закричала: «Здесь убийца!» Сун Цзян от испуга растерялся, поспешно закрыл ей рот и сказал: «Не кричи!» — но не смог удержать. Несколько служивых, проходивших мимо, увидели, узнали Сун Цзяна и стали уговаривать: «Старуха, замолчи! Господин писарь не такой человек, если что — говори спокойно». Янь сказала: «Он и есть убийца! Держите его и ведите в управление!» Сун Цзян был человеком добрым, все его уважали и любили, во всём уезде никто ему не перечил. Поэтому служивые не хотели его хватать и не верили старухе. Есть стих в подтверждение:

Добрый человек в беде — все его жалеют,

Злодей без бед — все его ненавидят.

Видно, в жизни надо себя блюсти,

Тогда в час нужды на дружбу можно положиться.

В то время как никто не мог выручить Сун Цзяна, подошёл Тан Ню-эр, нёсший на подносе чистый маринованный имбирь, чтобы торговать у управления. Увидел он, как старуха тащит Сун Цзяна и кричит о несправедливости. Тан Ню-эр, узнав, что это Янь держит Сун Цзяна, вспомнил вчерашнюю злость, поставил поднос на лавку старика Ваня, торгующего лекарствами, подскочил и закричал: «Старая чертовка, зачем ты хватаешь господина писаря?» Старуха сказала: «Тан Второй, не лезь отбивать человека, а то и тебе придётся отвечать жизнью!» Тан Ню-эр разгневался, не слушая её, разжал ей руки, не разбираясь, растопырил пятерню и ударил Янь по лицу — у неё в глазах звёзды посыпались. Старуха потеряла сознание и отпустила руки. Сун Цзян вырвался и убежал в толпу.

Старуха же схватила Тан Ню-эра и закричала: «Господин писарь Сун убил мою дочь, а ты его отбил!» Тан Ню-эр испугался: «Откуда мне знать!» Янь закричала: «Господа, схватите убийцу! А то вас же и втянут!» Служивые, щадя Сун Цзяна, не решались действовать, но когда дело коснулось Тан Ню-эра, не стали медлить. Подошли: один схватил старуху, трое-четверо взяли Тан Ню-эра, потащили его волоком и втолкнули в уездное управление. Как говорится: «Счастье и беда не приходят сами, человек их навлекает; накинуть пеньку на огонь — сам себя обожжёшь». Удастся ли Тан Ню-эру вырваться от Янь, узнаем в следующей главе.